Неточные совпадения
Смерть у них приключалась от вынесенного перед тем из дома покойника головой, а не ногами из ворот; пожар — от того, что собака выла три ночи под окном; и они хлопотали, чтоб покойника выносили ногами из ворот, а ели все то же,
по стольку же и спали по-прежнему на голой траве; воющую собаку
били или сгоняли со двора, а искры от лучины все-таки сбрасывали в трещину гнилого
пола.
От француза вы не требуете же, чтоб он так же занимался своими лошадьми, так же скакал
по полям и лесам, как англичане, ездил куда-нибудь в Америку
бить медведей или сидел целый день с удочкой над рекой… словом, чтоб был предан страстно спорту.
— Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь еще не знаю, как решу. Конечно, в теперешнее модное время принято отцов да матерей за предрассудок считать, но ведь
по законам-то, кажется, и в наше время не позволено стариков отцов за волосы таскать, да
по роже каблуками на
полу бить, в их собственном доме, да похваляться прийти и совсем убить — все при свидетелях-с. Я бы, если бы захотел, скрючил его и мог бы за вчерашнее сейчас засадить.
Цитирую его «Путешествие в Арзрум»: «…Гасан начал с того, что разложил меня на теплом каменном
полу, после чего он начал ломать мне члены, вытягивать суставы,
бить меня сильно кулаком: я не чувствовал ни малейшей боли, но удивительное облегчение (азиатские банщики приходят иногда в восторг, вспрыгивают вам на плечи, скользят ногами
по бедрам и пляшут на спине вприсядку).
На улицу меня пускали редко, каждый раз я возвращался домой, избитый мальчишками, — драка была любимым и единственным наслаждением моим, я отдавался ей со страстью. Мать хлестала меня ремнем, но наказание еще более раздражало, и в следующий раз я бился с ребятишками яростней, — а мать наказывала меня сильнее. Как-то раз я предупредил ее, что, если она не перестанет
бить, я укушу ей руку, убегу в
поле и там замерзну, — она удивленно оттолкнула меня, прошлась
по комнате и сказала, задыхаясь от усталости...
— Вынимал и смотрел-с, всё цело-с. Опять опустил, и так со вчерашнего утра и хожу, в
поле ношу,
по ногам даже
бьет.
— Значит, по-вашему: стакан жениху в церкви о́
пол бить да ногой черепки топтать… — сказал Сушило. — Бесчинно и нелепо, государь мой!.. Вы этак, пожалуй, захотите, чтоб после венца невесте в церкви и косу расплетали и гребень в медово́й сыте мочили, да тем гребнем волоса ей расчесывали.
В самом деле место тут каменистое. Белоснежным кварцевым песком и разноцветными гальками усыпаны отлогие берега речек, а на
полях и
по болотам там и сям торчат из земли огромные валуны гранита. То осколки Скандинавских гор, на плававших льдинах занесенные сюда в давние времена образования земной коры. За Волгой иное толкуют про эти каменные громады: последние-де русские богатыри,
побив силу татарскую, похвалялись здесь бой держать с силой небесною и за гордыню оборочены в камни.
Снова саратовец заполнил шампанским стаканы. Патапу Максимычу «Чарочку» беседа запела. Пели и здравствовали Марку Данилычу, Михайле Васильичу, Ивану Григорьичу и всем гостям
по очереди. И за всякого пили и за всякого посуду
били, много вина и нá
пол лили. И не одной дюжины стаканов у Манефы как не бывало.
Ее толкали в шею, спину,
били по плечам,
по голове, все закружилось, завертелось темным вихрем в криках, вое, свисте, что-то густое, оглушающее лезло в уши, набивалось в горло, душило,
пол проваливался под ее ногами, колебался, ноги гнулись, тело вздрагивало в ожогах боли, отяжелело и качалось, бессильное. Но глаза ее не угасали и видели много других глаз — они горели знакомым ей смелым, острым огнем, — родным ее сердцу огнем.
Эти два богатыря, Герасим и Петр, изнывали от избытка своей силы; как Святогору, грузно им было от их силушки, как от тяжкого бремени. Проработав неделю тяжелую работу, они воскресными вечерами ходили
по полям и тосковали. Помню один такой вечер, теплый, с светящимися от невидимой луны облаками. Мы с Петром и Герасимом сидели на широкой меже за лощинкой, они
били кулаками в землю и говорили...
Временами «великолепный князь Тавриды»
по целым часам стоял на коленях,
бил с рыданием головой в
пол перед образами, в горячей молитве, то в бешеной злобе катался
по широким оттоманкам, изрыгая страшные ругательства и проклятия, а иногда
по целым дням сидел, уставившись в одну точку, грызя ногти, не слыша и не видя ничего и никого, и не принимая пищи.
По дороге храбро прыгают лощёные галки, не боясь человечьих голосов, влетают на заборы и кричат о чём-то. Далеко в
поле бьёт коростель, в слободе играют на гармонике, где-то плачет ребёнок, идёт пьяный слесарь Коптев, шаркая плечом о заборы, горестно всхлипывает и бормочет...
Вечерний сумрак окутал
поле; лес вдали стал плотно чёрен, как гора. Летучая мышь маленьким тёмным пятном бесшумно мелькала в воздухе, и точно это она сеяла тьму. Далеко на реке был слышен стук колёс парохода
по воде; казалось, что где-то далеко летит огромная птица и это её широкие крылья
бьют воздух могучими взмахами. Лунёв припомнил всех людей, которые ему мешали жить, и всех их, без пощады, наказал. От этого ему стало ещё приятнее… И один среди
поля, отовсюду стиснутый тьмою, он тихо запел…
Ему представилось огромное, мокрое
поле, покрытое серыми облаками небо, широкая дорога с берёзами
по бокам. Он идёт с котомкой за плечами, его ноги вязнут в грязи, холодный дождь
бьёт в лицо. А в
поле, на дороге, нет ни души… даже галок на деревьях нет, и над головой безмолвно двигаются синеватые тучи…
Не говорю уже о том, что любовь в них постоянно является как следствие колдовства, приворота, производится питием"забыдущим"и называется даже присухой, зазнобой; не говорю также о том, что наша так называемая эпическая литература одна, между всеми другими, европейскими и азиятскими, одна, заметьте, не представила — коли Ваньку — Таньку не считать никакой типической пары любящихся существ; что святорусский богатырь свое знакомство с суженой-ряженой всегда начинает с того, что
бьет ее
по белому телу"нежалухою", отчего"и женский
пол пухол живет", — обо всем этом я говорить не стану; но позволю себе обратить ваше внимание на изящный образ юноши, жень-премье, каким он рисовался воображению первобытного, нецивилизованного славянина.
От того ли посвисту сыр-бор преклоняется и лист с деревьев осыпается; он
бьет коня
по крутым ребрам; богатырский конь разъяряется, мечет из-под копыт
по сенной копне; бежит в
поля, земля дрожит, изо рта пламя пышет, из ноздрей дым столбом.
Удар пришелся в нос. В голове у Андрея Ивановича зазвенело, из глаз брызнули слезы; он отшатнулся и стиснул ладонями лицо. Сильные руки схватили его за борты пиджака и швырнули на
пол. Ляхов бросился на упавшего Андрея Ивановича и стал
бить его
по щекам.
Весь великий пост заготовляли наши крестьяне лесной материал: крупные и мелкие бревна, слеги, переводины, лежни и сваи, которых почему-то понадобилось великое множество, и сейчас,
по слитии
полой воды, принялись разрывать плотину и рубить новый вешняк на другом месте; в то же время наемные плотники начали
бить сваи и потом рубить огромный мельничный амбар, также на другом месте, в котором должны были помещаться шесть мукомольных поставов; толчея находилась в особом пристрое.
Телегин
бьет по струнам и играет польку; Мария Васильевна что-то записывает па
полях брошюры.
Врешь, нагоню, уморю в тюрьме! — говорил Мановский, ходя взад и вперед
по комнате, потом вдруг вошел в спальню, там попались ему на глаза приданые ширмы Анны Павловны; одним пинком повалил он их на
пол, в несколько минут исщипал на куски, а вслед за этим начал
бить окна, не колотя
по стеклам, а ударяя
по переплету, так что от одного удара разлеталась вся рама.
Но уже скоро он почувствовал холод, одиночество и скуку заброшенного жилища, сердился, кричал,
бил себя
по щекам и пробовал сползти на
пол, но падал и больно ушибался.
И тогда с диким ревом он бежит к дверям. Но не находит их и мечется, и бьется о стены, об острые каменные углы — и ревет. С внезапно открывшеюся дверью он падает на
пол, радостно вскакивает, и — чьи-то дрожащие, цепкие руки обнимают его и держат. Он барахтается и визжит, освободив руку, с железною силою
бьет по голове пытавшегося удержать его псаломщика и, отбросив ногою тело, выскакивает наружу.
Что с ней ни делали —
били ее, вывертывали ей пальцы и локти, таскали ее
по полу за волосы! «Не дам», — отвечала железная старуха.
Раз и два обошел их, все ускоряя шаги, и вдруг как-то сорвался с места, побежал кругами, подскакивая, сжав кулаки, тыкая ими в воздух.
Полы шубы
били его
по ногам, он спотыкался, чуть не падал, останавливаясь, встряхивал головою и тихонько выл. Наконец он, — тоже как-то сразу, точно у него подломились ноги, — опустился на корточки и, точно татарин на молитве, стал отирать ладонями лицо.
Рублев
бьет себя кулаком
по колену, вскакивает и начинает шагать босиком
по холодному
полу.
Вот какая-то деревушка, ни одного огонька в ней. Опять лес,
поле, опять сбились с дороги и кучер слезал с козел и танцевал. Тройка понесла
по темной аллее, понесла быстро, и горячая пристяжная
била по передку саней. Здесь деревья шумели гулко, страшно, и не было видно ни зги, точно неслись куда-то в пропасть, и вдруг — ударил в глаза яркий свет подъезда и окон, раздался добродушный, заливчатый лай, голоса… Приехали.
Михайло Иваныч. То-то! Я вас хотел предуведомить. Если есть, так надо пораньше выпроводить. Это я знаю
по себе. На меня в Царстве Польском навязалась одна такая штука, так всю дорогу гналась за мной. На пяти станциях все колотил ее медным горячим чайником! Этак, знаете,
бьешь и кипятком
поливаешь, только этим и отбился. (Уходит.)
Токарь поворачивает назад и изо всей силы
бьет по лошадке. Путь с каждым часом становится всё хуже и хуже. Теперь уже дуги совсем не видно. Изредка сани наедут на молодую елку, темный предмет оцарапает руки токаря, мелькнет перед его глазами, и
поле зрения опять становится белым, кружащимся.
Я не видел этих кречетов в
поле, то есть в деле, в охоте; но мне рассказывали ходившие за ними охотники, что оба кречета (оба самки) ловили чудесно и что они
бьют птицу по-соколиному, устремляясь на свою добычу сверху вниз.
Высшее правительство огромного христианского государства, 19 веков после Христа, ничего не могло придумать более полезного, умного и нравственного для противодействия нарушениям законов, как то, чтобы людей, нарушавших законы, взрослых и иногда старых людей, оголять, валить на
пол и
бить прутьями
по заднице [И почему именно этот глупый, дикий прием причинения боли, а не какой-нибудь другой: колоть иголками плечи или какое-либо другое место тела, сжимать в тиски руки или ноги или еще что-нибудь подобное?].
— Эх, родименький, какая земля
по нашим местам! Много ее, да пути-то нет. И велико
поле, да не родимо. Погляди, какова землица-то: лес да песок, болота да мочажины… Какой у нас хлеб?.. Земля же холодная: овсы иной год уродятся, ну и льны тоже, а рожь завсегда плоха бывает. А ежели насчет пшеницы аль проса, так этих хлебов у нас и в заведении нет, семена погубить, ежель посеять. Гречей тоже мало займуются, для того, что каждый год морозами ее, сердечную,
бьет. Такие уж наши места!
Солнце выплыло из-за сопок, косые лучи сквозь напитанный дымом воздух
били по заиндевевшим былинкам,
по грядам
полей. Солдаты пили из кружек чай, острили и смеялись. Низенький и старообразный Василий Матрехин, с отлогим, глупым лбом, отхлебывал из кружки чай, заедал его мерзлым хлебом и недовольно говорил...